Андрей Гордасевич. Дуэль на мандаринах



- Пятнадцать... - креолка таинственно улыбнулась и откинулась на спинку легкого плетеного кресла.
- Пятнадцать... Шестнадцать... - пожилой негр с седеющими усами, чуть встопорщенными, впрочем, может, лишь из-за того, что были слишком коротко пострижены, - улыбнулся в ответ и, отняв руку ото рта, протянул ее к блюдечку. Глаза его сузились, став похожими на острия ножей: он не просто щурился на солнце - в крохотных от обилия света зрачках мерцали тревожные, холодные угольки.
Девушка положила руки на подлокотники и позволила игривым, горячим лучам скакать по своим белоснежным до неправдоподобия зубам и отпрыгивать, - шипя в бокалах, преломляясь и остужаясь на поверхности расслабляющей жидкости, они втекали газированным золотом в иссушенные зноем глотки, славно пробегали внутри освежающей прохладцей и медленно исчезали, вновь раскаляясь в глубинах человеческих тел. Она подняла тонкостенный бокал, украшенный долькой лимона, в странном испытующем приветствии, чуть приоткрыв рот и шевеля кончиком языка, поводя им из стороны в сторону, словно стремительной пикой защищалась от двух наставленных на ее молодость старых, но все так же сверкающих лезвий.
- Твой ход, - старик казался умиротворенно спокойным, не напускно мечтательным и натянутым, как подражатели голливудских персонажей, а, напротив, отошедшим в собственную тень из слепящего света, чтобы к чему-то приблизиться или просто удалиться от суеты.
Рассмеявшись каплями прохладительного коктейля, девушка взяла дольку с одного из блюдец и легко положила в рот, сделав при этом на лице подобие немого, беззвучного полувопроса: "Ну, что же, посмотрим..."
- Шестнадцать... Семнадцать... - она подвигала щеками, и язычок ее послушно обежал втянутые на секунду щечки: - Семнадцать!
Они сидели за небольшим столиком, не совсем обычным. Ножки, четырьмя кривыми упиравшиеся в пол, поднимались вверх и с легким прогибом поддерживали толстое стекло, абсолютно прозрачное, без рисунков и окантовки - в памяти всплывали Атланты, на плечах которых где-то и по сей день покоится небосвод. На этой прозрачной плоскости стояли четыре блюдца: по одному с косточками и с мандаринами перед каждым из игроков. Мандарины были разделены на дольки. Напротив девушки светлела круглая пепельница, еще пустая.
- Теперь ты, - левая рука беспокойно забегала по подлокотнику тонкими пальцами, а правой она взяла со стола блюдце с косточками и, поднеся его к губам, прибавила еще две. Она знала,что две семечки - хороший результат, но отрыв все равно маленький - только одно зернышко, хотя в прошлых партиях не было и такого: старику везло баснословно, и сразу после десятка он заметно вырывался вперед, прохладно блестя глазами, всегда спокойный, готовый ждать, с мечтательно медленными пальцами, еле двигающимися, переплетаясь друг с другом, а иногда - время от времени - он потирал ладони, но не скоро-скоро, как нетерпеливые, азартные молодые кавалеры в предвкушении выигрыша, а будто пальцы застыли, замерзли на этих жарких ветрах, завяли своими морщинами и пожухли, сводясь в сжатые кулаки.
Он отправил в рот очередную дольку со своего мандаринового блюдца. Блюдца были стеклянными и прозрачными, но не как плоскость стола, а чуть голубее, или, может быть, в них отражалось высокое, знойное и текучее небо, кусочки его плавали в бокалах отдыхающих на террасе, осветляли зеркальные солнечные очки на смуглых лицах. Его коротко стриженные, ухоженные усы пришли в движение, и - странно - совсем не было противно на них смотреть, хотя ей они напоминали о совсем печальном: о седине, уже где-то договаривающейся с неизвестным, что он доведет ее до темных волос; о медленной плавности движений располневшего женского тела, утратившего былую привлекательность, хотя и не вполне потерявшего шарм, таящийся в глазах, - они еще будут распускаться - то там, то сям - бледными, утомленными бутонами без аромата; о ее тетушке, живущей далеко-далеко, так что на уик-энд и не съездишь, с кучей чумазых ребятишек, полной грудью и животом, широкими, трясущимися при ходьбе бедрами, расплескивающими платья, по волнам которых все плывут старые фотографии, где она стройна, кожа ее напоминает о свежих фруктах и зажигательных танцах с вот этим парнем в светлой рубахе, за которого она и вышла всего-то через полгода, чтобы прожить всю жизнь до его черно-белых усов, - таких же седых под иссушающими лучами, питавшими мандарины, которые, может статься, лежат сейчас перед ними на блюдечке из палящей сини.
Печалиться было нечему.
- Еще одна, - ровным голосом произнес негр.
- Значит, у тебя тоже семнадцать. Что ж, моя очередь.
Она красива, думал негр, выпуская взгляд сквозь узкие щелки век, заставляя его скользить по почти черным волнам ее тяжелых волос, - по волнам, в которые так хотелось нырнуть, погрузиться всем телом,раздвинуть их руками, чтобы они расплылись, как у ныряльщиц под водой, когда те почти достигли дна и невидимые морские потоки, струящиеся в светлой глубине, разметывают их вопреки всем земным законам, складывают в замысловатые узорчатые скульптуры, перетекающие из образа в образ, будто тающие в подводном Солнце; вплыть в нее или, на худой конец, погрузиться с ней вместе в одно море, теплое, но чуть прохладное у дна, где маленькие рыбки стайками разноцветных блесток расплываются от темных человеческих тел, то поднимаясь, то опускаясь, плавные в своей неизменности: сколько он ни нырял здесь, рыбки всегда казались одного размера, он даже заставлял себя верить, что это одна и та же стайка; так легче было входить в воду с берега - в воду, одновременно манящую и нашептывающую об опасностях, заставляющую мышцы ног сладостно подрагивать, словно перед встречей с незнакомкой; ее чувственный рот двигался, чуть полные губы легко дотрагивались одна до другой, едва заметными движениями ласкали сами себя; ровные, свежие, такие молодые щеки, с гладкой южной кожей, смуглой, но не слишком темной, цвета нежного крема, который он когда-то так любил намазывать на свежие лепешки, ах, эта кожа, тонкая,ни морщинки на всем ее юном теле, словно отлитом из плоти, подхваченном почти незаметным, смелым купальником, а ее волосы еще чуть влажные после прибрежных волн, но кажется, не теряют своей легкости, и миндалевидные глаза черными маслинами смотрят ему в лицо, открыто и без предубеждений, приглашая куда-то - или это только кажется?.. капельки соленой воды, как пот сумасшедших объятий, застыли на плечах, сорвавшись с волос, ну, встряхни ими еще раз, тебе же нетрудно, совсем легко, откинь голову назад, взгляни вверх, оно голубое и теплое, мы ведь не верим здесь, что там, в высоте, холодно,- а теперь потряси ими из стороны в сторону, покачай головой, да, закрой глаза - все слишком ярко,- а теперь - вот так, чтобы сзади эти двое молодых за соседним столиком перемигнулись и наклонились друг к другу, опустив бокалы на стол, - но ты не видишь их, ты сидишь к ним загорелой спиной и смотришь на старика с глазами, засыпанными пылью.
Старик размышлял о своем желании - о том, что она должна была исполнить. Он отвел взгляд от девушки и устремил его вдаль. На море лежала легкая рябь, до горизонта глаз не замечал ни тучки, и погода в ближайшие дни не могла измениться. Кое-где мелкая рыбешка выскакивала из воды над отмелью, из теплой воды во влажный нагретый воздух и - плть! - вновь булькала обратно. Вдали над гладью кружила, раскинув широкие крылья, большая птица - вот она сложила их и упала на чуть колыхающуюся поверхность, и тут же, расправив снова, забила короткими, острыми взмахами и выхватила из воды свою добычу, сжатую в крепких когтях. Старик постепенно приблизил взгляд к берегу, к причаленным лодкам, - некоторые вытащены на песок, другие наполовину лежали в воде, покачиваясь в своей громадной колыбели; в переливах голубизны рядом с берегом бултыхались ребятишки, а чуть дальше виднелись головы дамочек-туристок, плавающих брассом, лениво топящих жир подводными движениями ног; изредка можно заметить легкий кроль какого-нибудь умелого пловца из заезжих, прибывшего за здоровьем, привыкшего чупахтаться в бассейнах большого города; многие лежали на пляже, нежились в раскаленном золотистом песке, принесенном морем, другие развалились на спине под солнечными зонтами, опершись на локти и наблюдая за медленным течением топленого времени; дети и влюбленные закапывали друг друга в песок, вылезая из воды: сначала неисчислимые песчинки прилипали к коже, отчего та становилась похожей на акулью, - но затем, высохнув, так же легко от нее отваливались, и вот уже снова стройные юноши и девушки, обнявшись, неспешно шагали к манящему, обманчиво тихому чудовищу, - задремало на время, но вечно таит тьму зловещих загадок.
- Восемнадцать! Девятнадцать! - креолка протянула ему ладошку, указательным пальцем другой руки провела возле косточек, словно подчеркивая свою честность.
Старик взял следующую дольку.
- Секунду! - девушка встрепенулась.- Я не заметила! Вот!.. Двадцатая! А? Она небольшая, но по условиям считается, правильно?
- Конечно, - и негр отправил дольку в рот.
К этой минуте у каждого из них оставалось еще по четыре дольки, четыре оранжевых, полных соком кусочка в нежной кожице, которые уже начали слегка подсыхать от ветра и жары.
- Подожди! Давай вместе! - она бойко схватила одну из четырех своих и засунула в рот, а потом прижала ее изнутри к зубам, не раскусывая, лишь водила языком по чуть шершавой белесой шкурке, пытаясь отгадать, что внутри.
- У меня еще две, - старик положил их на блюдечко. Вкус этих фруктов порядком надоел ему, но что было делать?..
- У меня тоже, - она наконец раскусила свою дольку и с удовольствием выдавливала кисловатый сок, выкусывала косточки, одну, другую... нет, все, больше нет. - Тоже две,- она аккуратно выложила их на свое блюдечко губами - там уже отдыхали двадцать желтеньких никчемушек. - Давай дальше! Теперь счет: двадцать две - девятнадцать.
Он вновь раздавил дольку зубами. За годы он выдумал особенную технику: прилепив толстый внешний край дольки к губам, аккуратным, методичным движением смыкал зубы посредине и медленно сдавливал, отчего косточки, вжимаясь в тонкий край, прорывали его и выскакивали на язык. Потом ловким движением языка выталкивал их на ладонь и блюдце - всегда чистенькие, не раскушенные и не раздавленные зубами:
- Две.
- Сейчас... У меня... М-м... Одна... - она отправляла косточки на блюдце по очереди, - две... три!.. У меня три! - она победоносно улыбнулась, сжав губы в каплях сока. Уголки губ надменно опустились, но в глазах светилось тепло, - старик знал, что это напускное, и промолчал, только чуть приподнял брови, перекосив их домиком, ветхой хижиной с тростниковой легкой крышей.
- Двадцать пять : двадцать одна. Продолжаем! Давай же! Хочется купаться...
- Если хочешь, можем продолжить после. Я подожду. Мне некуда торопиться.
- Не стоит. Может, попозже. Продолжай!
Старая темная рука с глубокими морщинами на суставах и зажатыми в ладони, словно распущенная бечевка. Кисть большая и темная, а косточки светло-желтые, как капли Солнца в голубом блюдце - в небе - в море - в глазах.
Мягкие губы шевельнулись, чтобы обхватить оранжевую пленницу. Его розовый язык, зайдя сбоку, из уголка рта, подтолкнул ее в бессветную пустоту:
- Две.
- Ты скучный! Всегда две. Ты же чемпион! Наверно, можно придумать что-то пооригинальнее, а?.. Что ты молчишь?..
- Это не я придумал, - он спокойно пожал плечами, глядя ей в глаза.
- Хорошо. Теперь у тебя двадцать три. Но две - это слишком просто, слышишь? Две - это легко. Смотри, сейчас у меня тоже будут две. Я даже не боюсь ошибиться. Даже не хочусуеверничать. Гляди!
Она быстро схватила с блюдца дольку.Зовущие губы стремительно изгибались в сонно телесных движениях, приклеились одна к другой в вечной страсти, а она водила внутри языком, все водила, искала вторую косточку, прижимала язык к верхнему небу, затем к щекам, потом начала полегоньку сглатывать приятный сок, стараясь не проглотить долгожданную... вдруг она стиснула зубы и услышала хруст. - Ой!.. Одна... Это была вторая... Да. Сейчас... Подожди... Вот, - она осторожно вынула изо рта раздавленную косточку. К ней прилиплонемного мякоти, а зерно частично вывалилось, но это неоспоримо была косточка, и она считалась.
Старик рассмеялся. Он вспомнил, как часто люди давили косточки и глупо расстраивались под его улыбкой: они так болезненно воспринимали малейшую неудачу, - вот и сейчас на ее лице появилась капризная маска, которая, впрочем, держалась недолго и вскоре уступила место плохо скрываемому торжеству:
- У меня двадцать семь. И еще одна долька. Сделай ход, и я искупаюсь.
Молча он повторил последовательность запомненных мышцами движений:
- Теперь у меня двадцать шесть. Но ты все равно впереди. Искупайся. Я жду тебя здесь.
Она встала и гибкой кошкой двинулась к пене прибоя, доверчиво лизавшей песок.
Он любовался ее прямой спиной, решительной, быстрой, и вместе с тем притягивающе-женственной походкой. На спине ее от опущенных грациозных рук пробежали из-под плеч бархатистые складочки, плавно шевелившиеся, как уголки зовущих губ, то раскрывавшиеся, то вновь смыкающие свои мягкие объятия с воздухом - в голове старика пронеслась размытая вереница грез с теплом женских тел, разогретых зноем и негой, с ореховым пахучим загаром, онемевшими поволочными зрачками, набрасывающими силки на неопытных, желторотых искателей развлечений; ему вспомнились ночи, разящие истомой и вожделением, рождающие мечтания о недостижимом, первые несмелые прикосновения и едва ощутимые потери, яд близких губ и удивление чужой коже, которая похолодевшим пальцам казалась пламенной, из ее пор под округлостями плеч и живота вытекал нектар, который так страстно было высасывать до капли, - возможно, от сознания того, что он мог принадлежать другим. И позже, после - вскипающий сгусток смычки, где до боли вжимались один в другую, тискали страждущие, выгнутые в безумии, движущиеся бугры, готовые лопнуть от натяжения экстаза...
Она легко шагала между развалившихся на пляже тучных матерей, миновала крючкастые взгляды самцов с грудью, поросшей черной шерстью, подала далеко укатившийся мячик детям, играющим у кромки воды без тени похоти, хотя все они были абсолютно наги, - и, брызгаясь, взрывая мелководье стремительно юным бегом тонких ног, ворвалась в морской воздух, раскинув руки, а после взметнула бумеранг золотистой грации в бездонную высь, где отражения чаек пугали мальков, а водяные растения кутали лодыжки аквалангистов, как диковинные тропические гетры. Клювом пеликана она вонзилась в разошедшуюся мякоть воды, сложивруки над головой остро-остро, втекла полностью, подобно играющему дельфину, всплеснув ступнями, как секущим хвостовым плавником - и исчезла. Только расходящиеся по поверхности круги выдавали еще ее прыжок, да несколько пар любопытных масляных глаз шарили по поверхности в стремлении угадать, где она покажется своенравной головой, взмахнет волосами, откинет их со лба, а после перевернется на спину и полежит несколько секунд совсем не двигаясь, но нет, так слишком скучно, это ведь нудно - загорать, хотя солнечные лучи так греют воду и сквозь нее, что мысли плавятся, и она никак не может сосредоточиться на его желании, мучительно вспоминает выражение его глаз и их утлые щелки, как челноки на ночной бухте в лунной тропинке, протоптанной желто-бело между скал, - черные пятнышки чужих зрачков, бросающих в нее шипы, - но что, что? - о чем он думал, ах, море, твои крепкие руки без мозолей, лелеющие меня на груди, покрытой соленым потом, бесстыдно проводящие по мне, где вам вздумается, да, но он... чего он хочет? Какую цель преследует? Что это за желание? Что? Что? Этот кон. Этот матч. Эта игра - последняя, затаенная борьба двоих, двух фруктов, напитанных солнечным теплом, соками и плотью земли - все же у меня чуть больше шансов, он такой... - и масло в следящих глазах закипало при взгляде на ровные взмахи ее рук; она почти без брызг вдевала и вынимала их уверенными стежками... к берегу... над океанской травой... у отмели... на мелководье... она внезапно поднялась во весь стройный рост, в воде чуть выше колен, остановилась, нагнулась, откинулась спиной к заливу, тряхнув черной игривой, и медленно, отдыхая, вышла на промокший одинаковый песок.
Старик пристально смотрел на нее, даже на таком расстоянии он видел - или вспоминал? - капли, бежавшие вниз по бедрам, переваливающиеся, чуть покачиваясь, оставляя после себя дорожки, как струи ливней на стеклах - они извилялись между тоненьких волосков на икрах и плечах, жидко тянулись к пересохшему горлу песка, одна за другой пропадали в его бездонности, и небо с морем уже казались мелкими и бессильными, потому что вместе лежали в этом песке, покоились на шершавой груди. Запах прибоя щекотал невозмутимые ноздри и шумел в ушах ровным гулом, стукал в голове прыгающим в ликовании сердцем, отдавался в пальцах ног, подергивая подушечки сладкой дрожью. Старик не знал, исполнит она или обманет: даже если - он верит - снова выиграет... он ветхий и рассыпающийся, а она такая свежая... и все глядят ей вслед, и черногрудые самцы, и самки-завистницы, и тот мальчишка, которому она подкатила мяч, но она лишь расправляет плечи им в ответ и подставляет лоб солнцу, а ртом ловит новый ветер, проглатывает его струи в то время, как пляж тонет в теплой слюне и закрывается веками, чтобы незаметно, тайно от других, вообразить недоступное близким, превратить отказ в согласие - и мужчины вдруг переворачиваются на живот, скрывая волнение. Она уже так приблизилась, что глаза захватывают фигурку вместе с лазурными блюдцами, на которых лежит по одной солнечной дольке; чудится иногда - контуры блюдец расплывчаты, - будто это морские брызги, долетевшие досюда, сорвавшись с ее ступней, - мерещится, будто она восходит на облако, оттолкнувшись от переливчатой глади.
Раскинувшись в кресле, она молча достала из валявшейся тут же пачки тонкую бледную сигарету, и старик вынул из кармана белых широких брюк зажигалку, укрыв огонек между ладоней, дал прикурить. Озорно взглянув на него, креолка моргнула в сторону блюдец.
- Что море? - он так и остался сидеть, склонившись вперед, и она тоже не отстранилась:
- Море?.. Оно мое.
- Да. Теперь - да.
Девушка стряхнула пепел. Упав на белое, он рассыпался, и серые пылинки подхватил бриз, обрадовавшись добыче, - она затушила сигарету:
- Нет, все-таки не хочется... - и, неожиданно задумавшись, покосилась на блюдце. - Хорошо.
Оранжевое расслабление, брызнувший во рту сок, окативший десны, глоток, всего глоток - еще две...
- Ты видишь?! Видишь? Теперь у меня двадцать девять, - ее грудь вздымалась сейчас сильнее, чем после плавания, ресницы стали жесткими и колючими.
Старик кивнул: его рот уже был занят.
Она напряженно всматривалась в плотно сомкнутые губы, которые двигались мучительно медленно, словно с издевкой; она помнила правила: пока дольки лежат на блюдцах, на них нельзя смотреть: нечестно пытаться разглядеть, сколько еще... Любезный официант разделил их мандарины, уложил на блюдечках, принес на прозрачный стол.
Темная усталая рука придвинулась ко рту, закрыла его, сжалась в кулак, вытянулась к ней через стол и разжалась над стариковским блюдцем - на него упали рядышком четыре стеснительно желтеньких косточки.
- Нет... Не может... Это... - она дотронулась мизинцем до самой маленькой косточки - та была твердой и округлой на ощупь, еще хранила сок и воспоминания о мягких губах. - Ты снова выиграл. Но ведь это был мой...
- Ты предложила поменяться.
- Это последняя игра, - сказала она своим мыслям, бурлящим за отражением в зрачках.
- Зачем тебе было?.. Ты ведь знала.
- Мне... Я представляла тебя другим. Не верилось, что так выглядят непобедимые.
- Ты права, - он облизал сухие, чуть липкие губы. - Ведь тот, кто проиграл - он-то всегда в выигрыше.
- Теперь загадывай... Я исполню...
- Хорошо. Вот оно. Никогда не ешь те мандарины, что с косточками.
Старик медленно поднялся, поправил широкополую шляпу, такую же соломенную, как ее кресло, приветственно кинул руку и, повернувшись спиной к отвердевшим соскам, отправился с террасы прочь, унося на губах ее улыбку и взгляд, силящийся понять, - напряженный взгляд ребенка, притронувшегося к разлуке: в этих краях не росло других.

Андрей Гордасевич. Дуэль на мандаринах